В международной политике редко, когда исторические формулировки переживают два столетия, при этом не теряют своей остроты и даже обрастают новыми толкованиями. Доктрина Монро стала именно таким феноменом: текст, который изначально задумывался как дипломатическое предупреждение Европе, превратился в фундамент влияния Вашингтона в Западном полушарии. И теперь доктрина снова в центре дискуссий после появления такого термина как «доктрина Донро». Что связывает эти два понятия, где заканчивается история и начинается политика, и почему обе доктрины критикуются – поликбезничаем.

Итак, 2 декабря 1823 года 5-й президент США Джеймс Монро обратился к Конгрессу с ежегодным посланием, которое навсегда изменило архитектуру американской внешней политики. Ключевые формулировки принадлежали не столько самому Монро, сколько тогдашнему госсекретарю Джону Куинси Адамсу, архитектору американской дипломатии первой половины XIX века. Контекст был напряженным: сами Соединенные Штаты существуют меньше полувека, их армия скромная, флот только формируется, а экономика зависима от британских кредитов и торговых маршрутов. Испанские колонии в Латинской Америке одна за другой провозглашают независимость. После завершения наполеоновских войн и Венского конгресса 1815 года европейские монархии объединились в Священный союз и обсуждают возможность восстановления испанского контроля над только ставшими независимыми республиками Латинской Америки. Россия расширяет присутствие на северо-западном побережье Северной Америки.

Великобритания была заинтересована в торговле с новым миром, а потому сначала даже обсуждался вопрос совместной англо-американской декларации против реколонизации. США выразились в одностороннем порядке.

В своем послании Монро сформулировал три принципиальных положения. Первое: американские континенты в силу их свободного и независимого положения более не могут рассматриваться как объекты будущей колонизации какими-либо европейскими державами. Второе: Соединенные Штаты не будут вмешиваться во внутренние дела существующих европейских колоний и не станут участвовать в европейских войнах, за исключением случаев прямой угрозы американской безопасности. Третье: любая попытка европейских государств расширить свою политическую систему на какую-либо часть Западного полушария будет расценена как опасность для мира и безопасности США. Формулировки были осторожными, дипломатичными и не содержали прямых военных ультиматумов. Тем не менее, суть была конкретной: Западное полушарие объявлялось зоной особых интересов США, а европейское вмешательство – недопустимым.

При этом в 1823 году у Вашингтона не было возможностей для принудительного воплощения этой доктрины. Ее реальным гарантом в первые десятилетия оставался Королевский военно-морской флот Великобритании, чьи интересы в латиноамериканской торговле совпадали с американскими декларациями. Только к середине XIX века, по мере того как США укреплялись, доктрина начала становится инструментом.

Первое серьезное ее применение произошло в 1865 году, когда президент Эндрю Джонсон потребовал вывода французских войск из Мексики и прекращения поддержки императора Максимилиана. Париж, который был ослаблен внутренними проблемами и не хотел открытого конфликта с Вашингтоном, согласился. В 1895 году государственный секретарь Ричард Олни, действуя от имени президента Гровера Кливленда, направил в Лондон ноту по поводу пограничного спора между Венесуэлой и Британской Гвианой, заявив, что США являются «фактическим сувереном» этого континента и что любое европейское вмешательство в дела американских государств неприемлемо. Британия, которая тоже не хотела ссориться со Штатами, согласилась на арбитраж. Эти случаи показали, что доктрина перестала быть лозунгом и начала работать как инструмент дипломатического давления.

Но настоящую трансформацию она получила в начале XX века, когда в 1904 году 26-ой президент США Теодор Рузвельт сформулировал так называемое «следствие Рузвельта» – дополнение, которое радикально изменило смысл первоначального текста. Рузвельт заявил, что хронические правонарушения или «неспособность» латиноамериканских государств соблюдать международные обязательства могут потребовать вмешательства Соединенных Штатов в качестве «международной полицейской силы».  

Получается, доктрина, которая изначально была направлена против европейской колонизации, превратилась в обоснование одностороннего вмешательства самих США во внутренние дела соседей.

С 1904 по 1933 год эта логика реализовывалась в серии военных и экономических интервенций, которые в истории получили название «банановые войны». США вводили войска в Кубу, Никарагуа, Гаити, Доминиканскую Республику, Гондурас и другие страны, устанавливали таможенный контроль, назначали финансовых советников с вето на бюджетные решения и поддерживали лояльные режимы. Идеологическое обоснование оставалось прежним – защита Западного полушария от внешнего влияния и поддержание стабильности, – но фактическая цель сводилась к обеспечению американских торговых интересов, защите инвестиций и предотвращению появления нежелательных для Вашингтона правительств. Термин «банановые войны» не случаен. Американская армия использовалась как инструмент для защиты коммерческой прибыли частных компаний. И центральным игроком здесь была United Fruit Company (UFC) – гигант, который в Латинской Америке называли «Эль Пульпо» (Осьминог), потому что его щупальца проникали во все сферы жизни.

В 1933 году 32-ой президент США Франклин Рузвельт сменил этот жесткий курс на «Политику добрососедства», пообещав больше не использовать военную силу, хотя экономическое влияние никуда не делось.

С началом холодной войны доктрина Монро тоже использовалась, но в новом идеологическом ключе. Она трансформировалась в «Доктрину сдерживания» внутри Западного полушария. Логика Вашингтона была проста: любая левая идеология в Латинской Америке – это не внутренний выбор народа, а «экспорт» из Москвы, а значит – прямое нарушение безопасности США.

Для сдерживания советского влияния США часто поддерживали крайне правые военные режимы. Логика была проста: «Он может быть сукиным сыном, но он наш сукин сын». Кстати, эта фраза чаще всего приписывается тому же Франклину Рузвельту о диктаторе Никарагуа Анастасио Сомосе Гарсиа.

Это привело к череде переворотов и операций (Гватемала в 1954-м, Куба в 1961-м, Чили в 1973-м, Никарагуа в 1980-х). Карибский кризис стал кульминацией использования Доктрины Монро как инструмента Холодной войны. Поэтому США считали, что имеют право на превентивный удар, чтобы не допустить появления «второй Кубы».

Формулировки менялись, но структурная логика оставалась неизменной: Западное полушарие – зона исключительных интересов США и внутренние процессы соседних государств подлежат внешнему регулированию, если они противоречат американским стратегическим приоритетам.

Официально США «похоронили» Доктрину Монро в 2013 году. 18 ноября 2013 года госсекретарь США Джон Керри, выступая перед Организацией американских государств (ОАГ), официально провозгласил: «Эра доктрины Монро закончена». Это заявление стало попыткой администрации 44-го президента США Барака Обамы перевернуть страницу почти двухсотлетней истории вмешательства в дела Латинской Америки.

Керри подчеркнул, что отношения должны строиться не на праве США решать, «как и когда вмешиваться», а на восприятии стран региона как равных партнеров. Правда, это заявление вызвала у аудитории лишь жидкие аплодисменты. Дело в том, что всего за несколько месяцев до этого Керри назвал регион «нашим задним двором».

Сейчас уже очевидно: «похороны» доктрины Монро оказались явно преждевременными. На геополитической повестке – обновленная доктрина, или как ее теперь принято назвать – «доктрина Донро». Собственно, в честь нынешнего президента США Дональда Трампа.

Воплощения этих идей мы наблюдаем ежедневно, достаточно включить телевизор или открыть ленту новостей. Но чем же отличается новопровозглашенная «доктрина Донро» от классической «Монро»?

1 Цель. Доктрина Монро провозглашала невмешательство Европы в дела Америки, чтобы защитить молодые республики. «Доктрина Донро» – это инструмент удержания лидерства в регионе: экономического, политического и даже военного.

2. Суверенитет. Монро предлагал позицию невмешательства («не трогайте нас, а мы не тронем вас»). «Донро» – это переход к позиции наступления, давления и вмешательства, часто с использованием военной и экономической мощи для свержения режимов.

3. Длина руки. США времен Монро интересовало Западное полушарие, то есть конкретно их «задний двор». Донро интересует весь мир.

И да, в 1823 году США не имели сил для защиты доктрины, это была скорее декларация. «Доктрина Донро» подкрепляется мощью сверхдержавы, которой и является сейчас Америка.

А вот критика обеих доктрин едина в своей основе, хотя и проявляется в разных исторических контекстах. Главная претензия – систематическое нарушение принципа государственного суверенитета и права народов на самоопределение. Доктрина Монро, изначально декларировавшая невмешательство, на практике превратилась в обоснование одностороннего права США определять политические и экономические модели стран Западного полушария. «Доктрина Донро» по факту унаследовала ту же проблему, просто изменился инструментарий и увеличились амбиции. Обе доктрины страдают от двойных стандартов: провозглашая защиту демократии и прав человека, США неоднократно поддерживали авторитарные режимы, когда это отвечало их интересам. Доктрина Монро, которая изначально была щитом, превратилась в кувалду. И на данный момент, далеко не все страны могут этому что-либо противопоставить.

Это был «Ликбез.by».

Проект создан за счет средств целевого сбора на производство национального контента.